Владимир Спиваков: «В музыке есть всё, что есть в космосе»

affiche2223 октября в Монако в Auditorium Rainier III состоится концерт легендарного скрипача и дирижера Владимира Спивакова с его знаменитым камерным оркестром «Виртуозы Москвы» в рамках Европейского турне, посвященного 40-летию основания оркестра. В программе будут звучать произведения Луиджи Боккерини, Вольфганга Амадея Моцарта, Астора Пьяццоллы и многих других. Главный дирижер и художественный руководитель Государственного камерного оркестра «Виртуозы Москвы» Владимир Спиваков рассказал о том, как добиться успеха начинающему скрипачу и чем отличается музыкальная аудитория в России и за рубежом.

 Каким правилам должен следовать начинающий скрипач, чтобы добиться успеха на музыкальном поприще? 

Конечно, для начала нужно иметь музыкальный талант. Потом — иметь примеры. И препятствия. Все нужно в жизни. И нужен педагог, который заинтересовал бы ребенка, потому что это очень непростое дело. Ведь маленькие скрипки иногда звучат просто ужасно — как правило, дети играют на плохих инструментах. Нужно, чтобы педагог сам необыкновенно любил детей и свое дело. А главное — не убивал в ребенке индивидуальность. Вот тогда что-то получится. Вообще я не думаю, что каждый ребенок должен стать гением. Думаю, это зависит не от нас. Но то, что музыка развивает необыкновенно и у ребенка будет совершенно другой взгляд на мир, — это факт. В музыке есть всё, что есть в космосе. Всё, что есть в религии. Всё, что есть в жизни. А самое главное — в музыке нет агрессии. Еще вчера я вспомнил замечательную мысль философа Сенеки, который сказал: «Для чего мы обучаем своих детей свободным искусствам? Не для того, чтобы они давали добродетель, а для того, чтобы они подготавливали душу к восприятию ее». Вот в чем дело. Для меня было очень важно, что после Первого международного конкурса скрипачей в Уфе 7,5 тысячи детей Башкортостана пошли в музыкальные школы.

groupa

Вы сами начинали как скрипач. А когда поняли, что ваше призвание — быть дирижером?

Скрипку я не бросил, до сих пор занимаюсь. Стараюсь играть каждый день. И как говорят, еще прилично это делаю, потому что мои коллеги в моем возрасте уже, что называется, «не очень тянут». Меня ведь сначала отдали на виолончель. Но я был очень маленького роста, худенький и слабенький и через две недели попросил, чтобы мне дали что-нибудь полегче. Так я начал играть на скрипке — получается, угадали. А размышляя о дирижировании, я вспоминаю фразу учителя Святослава Рихтера и Эмиля Гилельса, Генриха Густавовича Нейгауза: «В каждом хорошем пианисте должен сидеть дирижер». Иначе говоря, необходимо чувствовать музыку внутри, структуру произведения, слышать разные голоса и тембры. Улавливать внутренний, живой ритм. И довольно рано я начал чувствовать, что во мне сидит такое начало. Пять лет я учился этому у профессионала — замечательного профессора Израиля Борисовича Гусмана, друга Дмитрия Шостаковича, человека, который много очень хорошего сделал. Первый мой дебют как профессионального дирижера состоялся в Чикаго — с Чикагским симфоническим оркестром, ни больше ни меньше, — и прошел очень успешно.

Вы когда-нибудь пробовали себя в роли композитора?

Тут нужен настоящий Божий дар. Дмитрий Шостакович, например, просыпаясь утром, говорил: «Мне снился сон, что я написал часть концерта или часть симфонии». Подходил к роялю и записывал музыку, которая звучала во сне. Композиторы — совершенно особые люди. Дальше сочинения «Каденций» к нескольким концертам Моцарта сам я не пошел. У меня этого дара нет. С этим нужно родиться.

Иногда задумки композитора очень сложно воплотить в жизнь. Бывало ли такое, что вам не удавалось исполнить музыкальное произведение?

Бывало, что это требовало большего времени для изучения и понимания. Я вообще-то очень честно отношусь к музыке. Если чувствую, что мне не удается что-то или я не понимаю стиля, языка или чего-то еще, то приходится долго и упорно работать. Хотя бывало и такое, что какие-то внешние факторы влияли. Например, в советское время многие вещи были запрещены к исполнению. Я записал когда-то сочинение французского композитора Оливье Мессиана. Он был очень религиозный человек, и одна его пьеса называлась «Восхваление бессмертия Христа». Очень красивая. Я ее выучил, записал на фирме «Мелодия». Но когда увидели название, то сказали: «Ты что, сошел с ума такую музыку играть?» Я говорю: «А в чем дело? Это замечательное сочинение. Потрясающее, духовное». — «Играешь ты очень хорошо, но название мы сократим». И вышла запись «Оливье Мессиан. Восхваление». Всё, точка.

Какую из композиций, которую играют оркестры под вашим руководством, вы можете назвать любимой?

Честно говоря, я себя всегда хорошо чувствую в русской музыке. Там столько шедевров, и в каждом открываешь для себя что-то новое. Это многомасштабные, глубочайшие сочинения, наполненные страстью, любовью, духом святым. Я воспитан на этом, поэтому это моя душа, мое дыхание, моя жизнь. Одну композицию очень сложно выделить. К чему ни прикоснешься, все вызывает восторг и трепет. Как я могу сказать «я люблю Концерт Рахманинова №2 и меньше люблю №4»? Каждый концерт по-своему прекрасен. В каждой симфонии и даже в любой пьесе вы найдете для себя что-то, что вас восхитит и взволнует. То же самое с музыкой Петра Чайковского, Александра Скрябина, Сергея Танеева, Анатолия Лядова.

Вы говорите на нескольких иностранных языках. Насколько эти навыки помогают в музыкальной жизни? Важно ли современному музыканту знать иностранные языки или достаточно превосходно изъясняться на музыкальном?

Да, я, конечно, могу объясниться по-французски, по-итальянски, по-английски, по-немецки и по-русски, но для того, чтобы знать язык, надо иметь больше. Безусловно, иностранные языки важны: мир расширил свои границы. Приведу пример. Моя младшая дочь, которая поет, училась в Бостоне — в Музыкальном колледже Беркли. Для того чтобы быстрее выучить язык, я посоветовал ей читать стихотворения английских и американских поэтов. И через пару месяцев увидел рядом с ее кроваткой нужные книги. А потом она написала песню и звонит по телефону: «Пап, мы сегодня с тобой получили новые аплодисменты. К нам приехала группа профессоров из Америки, и поскольку я хотела поступить в эту школу (она лучшая по джазу в США), то я выступила перед этими гостями. Сначала спела песню Стиви Уандера, потом сыграла джазовую импровизацию, а после исполнила свою песню — на стихи американского поэта Роберта Фроста». И, конечно, когда американцы увидели, что русская девочка, которая блестяще говорит по-французски, сочинила песню и спела на великолепном английском языке, они аплодировали ей.

Национальный филармонический оркестр России и камерный оркестр «Виртуозы Москвы» под вашим руководством часто гастролируют. Публика в России и за рубежом чем-то отличается принципиально?

Часто за рубежом концерт — это такое социальное событие. Люди приходят, надевают смокинги и платья, душатся… Как-то я играл в Зальцбурге в Моцартеуме, и, когда вышел на сцену, мне в нос ударил такой резкий запах духов (смеется) — даже удивился. Там немного другая ситуация. А у нас люди приходят по любви, по тяге к культуре, музыке. Например, очень часто мне пишут письма ветераны: «Не могли бы Вы, Владимир Теодорович, устроить нам по льготной цене билеты, чтобы мы точно смогли их купить». Я таких людей привечаю и просто сажаю на сцену, когда есть возможность. Так как «Виртуозы Москвы»— оркестр камерный, а не симфонический, на сцене бывает возможность посадить человек 80, а то и 100, в том числе, конечно, детишек из музыкальных школ и училищ. «Виртуозы Москвы», которым скоро уже будет 40 лет, — это часть моей биографии. А они, в свою очередь, — часть биографии людей. Иногда судьба раскидывает людей по всему миру, они не видят друг друга, семьи разобщаются — и вдруг они встречаются через много лет на наших концертах, где-нибудь в Америке или Германии. Это уже стало частью нашей общей биографии.

Билеты: www.berin-iglesias.art

Беседовала Татьяна Григорьева

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *