Ренэ Герра: «Ницца – страница русской культуры XIX и XX века»

Ренэ Герра — доктор филологических наук Парижского университета, собиратель, хранитель и исследователь культурного наследия Зарубежной России.

gerra_001

Ренэ Герра учился в Париже в Институте восточных языков и в Сорбонне.  Магистерскую (а впоследствии, в 1981 году и докторскую) диссертацию посвятил творчеству русского писателя Бориса Зайцева, с 1967 по 1972 гг. был его литературным секретарём. Преподавал в Институте восточных языков и в университете Ниццы, работал переводчиком-синхронистом. Автор или составитель 35 книг о писателях и художниках-эмигрантах, из которых 24 изданы на русском языке, а также более 300 научных и публицистических статей по литературе и искусству русской эмиграции. Печатается в «Новом журнале» (Нью-Йорк) с марта 1976 г., а с 1992 г. публикуется в российских газетах и журналах.

Член редколлегий и редсоветов журналов и альманахов: «Русская мысль», «Русский мiръ», «Литературные знакомства», «Текст и традиция». Президент-основатель Ассоциации по сохранению русского культурного наследия во Франции. Почетный член Российской Академии художеств (2004).

За большой вклад в развитие российско-французского сотрудничества награжден орденом Дружбы РФ (2007). Лауреат Царскосельской художественной премии (2009) и Литературной премии им. Антона Дельвига (2010).

Почему Вы выбрали для изучения именно русскую культуру, чем она Вас так привлекла, ведь Вы француз по происхождению?

Да, я француз и по происхождению, и по паспорту, более того, я – коренной житель Ниццы, южанин, из альпийских горцев. Здесь жили мои предки, здесь мое родовое гнездо, недалеко от Ниццы, в Бер-лез-Альп, мой прадед был состоятельным купцом-кулаком. Я с детства понимаю местный провансальский язык.

Моя встреча с Россией, с дореволюционной Россией, с русской культурой состоялась волей судьбы на Лазурном берегу больше полувека назад. Это была встреча с современниками А.П. Чехова, как ни странно это звучит. Произошла она в Каннах, где мои родители преподавали в лицее. Тогда русский язык никого не интересовал, был «железный занавес» и мало кто знал, что здесь доживали свой век белые эмигранты.

К счастью, русский язык я начал изучать ни в гимназии, ни в лицее, ни в Институте восточных языков, ни в Сорбонне, которую
я окончил в 1967 году. Я освоил его, общаясь с русскими эмигрантами, сначала здесь, а потом в Париже.
В Каннах у меня было две учительницы, первая – из Киева, вторая – из Харькова. Вторая учительница оказалась известной поэтессой, впоследствии я стал ее духовным сыном, у нее не было детей. Очень ценили ее стихи и прозу Иван Бунин, Зинаида Гиппиус, Борис Зайцев, Владислав Ходасевич, Владимир Вейдле, Юрий Терапиано и многие другие сотоварищи по перу. Это Екатерина Леонидовна Таубер, по мужу Старова. Я знал и ее супруга, царского офицера, поручика, белогвардейца.

Впоследствии я стал литературоведом, искусствоведом. Одна из первых моих книг «Они унесли с собой Россию» – вышла в Петербурге в 2003 году, а в 2004 году – вторым исправленным и дополненным изданием. До этого в 1995 году, в Москве был издан каталог выставки из моего собрания в Третьяковской галерее под тем же названием «Они унесли с собой Россию… Русские художники-эмигранты во Франции 1920-1970 гг.». Красноречивы названия моих следующих книг: «Младшее поколение писателей русского зарубежья» (Избранные лекции университета СПбГУП, 2009); «Б. К. Зайцев – последний классик русской литературы» (СПб, 2009); «Семь дней в марте. Беседы об эмиграции с А. Ваксбергом» (Русская культура, СПб, 2010); «Когда мы в Россию вернемся…» (Росток, СПб, 2010)…

Я посвятил свою жизнь русской культуре, культуре Зарубежной России. И я верен избранному пути. Я писал о художниках и писателях-эмигрантах, когда это было не очень актуально по определенным причинам, но я не обращал на это внимание. Все мои профессора-слависты, коллеги-коммунисты, презирали и ненавидели все то, что было связано с белой эмиграцией. Я в течение пяти лет был секретарем Зайцева и за все эти годы я ни разу не видел у него ни одного французского слависта, даже и русского происхождения, таких как, скажем, Н.Струве, Д.Шаховской, В.Лосская, И.Сокологорская… Тогда надо было дружить с Советским Союзом, писать о соцреализме, о книгах Гладкова, Островского, Шолохова и т.д. А я не побоялся защитить в Сорбонне в 1967 году магистерскую диссертацию, потом в 1982 докторскую о Борисе Зайцеве. Во Франции я, увы, был первым и последним, кто писал о нем.

Есть преходящие ценности и есть непреходящие. Возрождение России возможно только благодаря культуре. Я свою лепту внес, потратил немало сил и денег, чтобы спасти, то что было возможно. Собирал все, что мог, когда этим никто не интересовался – сколько пропало бы без меня и сколько еще пропало при мне! Все это выкидывалось, не было востребовано. Квадратные метры – это деньги, человека не стало, квартиру нужно освободить, сдавать или продавать, и все, что  осталось внутри – на свалку. Даже дети эмиграции не понимали ценность всего этого, а я понял это больше полувека назад, для меня это было очевидно. Я осознавал, что советская власть рано или поздно кончится и культурное наследие русской эмиграции будет востребовано на родине. Я больше полвека собирал это все для души, делал это для них, потому что был уверен, что они своим творчеством триумфально вернутся на Родину, и их реванш в конце 80-х гг. оказался отчасти и моим. И этот факт доказал, что я в свое время сделал правильный выбор.

Но за все надо платить. За то, что я был секретарем Бориса Зайцева, меня выслали из Советского Союза в 1969 году, я получил «волчий билет» и тринадцать лет  меня туда не пускали. И здесь во Франции я получил «волчий билет», ведь меня выслали из страны, которая шла к светлому будущему. Я был на стороне белогвардейцев, «обломков империи», «отщепенцев», изгоев, тех, кто не «понял» и не принял «великую октябрьскую»!..

Где берет свое начало русская история Ниццы?

В Ницце еще до революции была большая русская колония. Можно сказать, Ницца по многим причинам – самый русский город за пределами Российской Федерации, и у меня есть тому доказательства. Во-первых, на сегодняшний день это единственный город за пределами РФ, где находится русский православный собор – Свято-Николаевский. В Париже сегодняшний Свято-Александро-Невский собор был до революции только храмом при посольстве.

Во-вторых, здесь находится единственное русское кладбище за пределами России, а до этого – Российской империи – Николаевское кладбище, которое основал Александр II в память о царевиче Николае Александровиче, скончавшемся в 1865 году в Ницце. Это кладбище уникально, на нем больше 3000 захоронений русских подданных. В центре кладбища была выстроена большая часовня  во имя Святителя Николая, небесного покровителя наследника русского престола цесаревича Николая Александровича. Половину средств на нее выделила графиня Анна Толстая (урождённая Хилкова) в память о муже Александре Толстом, скончавшемся в Ницце. В 1920-е годы часовня была расширена и обращена в церковь, иконостас для которой в 1911 году пожертвовал «в память родителей» барон П. П. фон Дервиз.

Часто это кладбище называют Кокад, но это неправильно. Большое католическое кладбище Кокад находится ниже, там десятки тысяч захоронений.

Ну и третий аргумент в пользу русской Ниццы — на rue Longchamp располагается самый старый русский православный храм в Западной Европе – церковь Святителя и Чудотворца Николая и Святой Мученицы Царицы Александры. Она была освящена в декабре 1859 еще до присоединения Ниццского графства к Франции. Все здесь, вплоть до иконостаса, было личным  даром августейшей благотворительницы, вдовствующей Императрицы Александры Федоровны, по желанию которой все в храме остается неизменным по сей день. Библиотека на первом этаже, открытая в 1860 году поэтом и писателем князем Петром Вяземским, превратила храм на улице Лоншан в подлинный очаг русской культуры, излюбленное место встреч российской интеллигенции; так продолжалось вплоть до первой мировой войны и последовавшего за ней большевистского переворота.

Какие развязки и завязки русской истории в Ницце! 24 апреля 1865 года цесаревич Николай Александрович скончался в Ницце. Именно в этой церкви отпевали наследника, старшего сына Александра II.

Кроме того, в Ницце много вилл и дворцов, которые построили русские. Например, ректорат и физико-математический факультет университета Ниццы София-Антиполиc находятся в бывшем замке Шато Вальроз барона П.Г. фон Дервиза, построенном во времена царствования Александра II. Барон построил здесь театр, как у Людовика XIV в Версале. Зал на 400 человек. 5 января 1879 года тут состоялась премьера оперы М.И. Глинки «Жизнь за царя». Прямо напротив величественного замка красуется изба. Да-да, самая обыкновенная деревянная изба из киевских владений барона фон Дервиза, которую он приказал разобрать по бревнышку, переправить в таком виде в Ниццу морем из Одессы и вновь собрать на этом месте.

В Ницце также сохранились бывший дворец княжны Елизаветы Кочубей, ныне – Музей изящных искусств им. Жюля Шере; вилла князя Лобанова-Ростовского «Chвteau des Olliиres»; вилла «Les Palmiers» барона Александра Фальц-Фейна, ныне – городской муниципальный архив…

Николай Васильевич Гоголь,  в декабре 1843 года,  по приглашению Александры Смирновой-Россет, друга и собеседника А.Пушкина, М.Лермонтова, приехал в Ниццу.  Вот что он пишет Василию Андреевичу Жуковскому 2 декабря: «Ницца – рай; солнце, как масло, ложится на всем… воздух летний. Спокойствие совершенное. Жизнь дешевле, чем где-либо. Смирнова здесь. Соллогубы тоже здесь. Графиня Виельгорская тоже здесь, с сыном и меньшою дочерью… Я продолжаю работать, т.е. набрасывать на бумагу хаос, из которого должно произойти создание «Мертвых душ»».

А Федор Тютчев в декабре 1864 года увековечил Ниццу в русской поэзии:

О, этот Юг, о, эта Ницца!..
О, как  их блеск меня тревожит!
Жизнь, как подстреленная птица,
Подняться хочет – и не может…

Нет ни полёта, ни размаху –
Висят поломанные крылья,
И вся она, прижавшись к праху,
Дрожит от боли и бессилья…

Гоголь, Тютчев, Салтыков-Щедрин, Надсон жили здесь в свое время в русском пансионе на улице Гуно, 23. Также здесь дважды гостил Чехов, именно в Ницце он частично переписал пьесу «Три сестры» для Ольги Книппер. Он часто сравнивал Ниццу с Ялтой в пользу Ниццы, конечно. Портрет Чехова здесь писал художник Осип Браз, которого специально для этого послал в командировку Павел Третьяков. В 1909 году в  Ницце был и Ленин. Так что можно даже устроить прогулки по Ленинским местам.

Кстати, А.И.Герцен тоже любил Ниццу. Подолгу бывал здесь. Свой шедевр «О развитии революционных идей в России» он создал в Ницце. По завещанию похоронен на кладбище Шато.

Русская Ницца – это уникальный случай не только в истории Франции, но и вообще в европейской и  даже в мировой истории. Нет  такого второго города во Франции, я бы даже сказал,  на Западе. Ну, Париж… Но даже он не может соперничать с Ниццей. Да, конечно, в  Париже жили великие изгнанники. Ницца и русская эмиграция – большая, отдельная тема. Каждый  год здесь бывал Иван Бунин. Недавно снесли тот дом на бульваре Гамбетта, где было кафе, в котором он любил сидеть вместе  с М. Алдановым и Л.Сабанеевым, композитором и музыкальным критиком – я был знаком с его дочерью.  Марк Алданов –  мэтр исторического романа, автор десятков книг, переведенных на многие языки. Он очень любил Ниццу, где жил с  1947 года. Похоронен на французском кладбище Кокад.

Еще до второй мировой войны поэт и критик Георгий Адамович часто приезжал в Ниццу, где и провел годы оккупации. Об этом он пишет в своей французской книге «Другая родина». Я с ним не раз встречался. У меня сохранились книги с его дарственными надписями. Волей судьбы он скончался не в Париже, где у него была квартира, а в Ницце. Похоронен на русском кладбище. Я был на его похоронах. Специально приехал из Ментоны его старый друг художник Костя  Терешкович. Они были знакомы еще по Берлину, с 1922-го года. Адамович скончался в 1972-м. 50 лет дружбы.

Как известно, история царской семьи неразрывно связана с Ниццей. Давайте поговорим подробнее на эту тему.

Если царская семья стала приезжать сюда, на Лазурный берег, то  это отчасти благодаря художнику Жозефу Фрисеро.  Родился он в Ницце. И  здесь в 1847 году подружился с талантливым русским художником Григорием Гагариным, сыном крупного дипломата.  В один прекрасный день он ему сказал: «Вы человек талантливый. Вы бы не хотели работать при  царском дворе? В Петербурге?».   Представьте, ведь тогда не было поездов, а тем более самолётов. Немножко далековато. А Фрисеро, смелый человек, сказал: «Хорошо». И поехал.  Приехав в Петербург, он стал придворным художником Николая I.  В Эрмитаже хранятся его работы. Также по просьбе императора он стал давать уроки 23-летней княжне Юзе (Жозефине) Кобервейн. Официально Жозефина была дочкой государственного секретаря И.В.Кобервейна, но все знали, что она внебрачная дочь императора Николая I. И как это часто бывает, ученица влюбляется  в  своего учителя.  И в конце 1848 года они вместе уезжают во Францию. Венчались в православной греческой церкви в Марселе 3 января 1849 года.  А жили здесь, в Ницце в квартале Сан-Филипп на вилле «La Commanderie». Лев Толстой первый об этом написал в 15-ой главе своей повести «Хаджи-Мурат». И что самое трогательное: Александра Федоровна, жена, а потом вдова Николая I, должна была ненавидеть Юзю. Но императрица стала ей покровительствовать. Неспроста в октябре 1856 года она приехала в Ниццу, где осталась на шесть месяцев.

Несколько лет назад за большие деньги, в Париже на аукционе, я купил портрет графа Сарторио. Небольшая акварель подписана «Юзя Фрисеро. Ницца 1857».

Когда скончался Фрисеро, его жена ушла в католический монастырь. А  виллу с большим садом купила грaфиня А.Ф.Апраксина и основала школу для глухонемых, которая до сих пор существует. С тех пор каждый год, в день рождения графини дети из приюта приносят цветы на ее могилу на русском Николаевском кладбище.

Мой старший брат лет 15 назад на барахолке в Ницце нашел  последний автопортрет маслом Жозефа Фрисеро. Его работы хранятся в музее Массена, они также есть в моем собрании.

А здесь, в Ницце, до сих пор живёт правнук Фрисеро – Серж Ромэн, который написал и издал в 1993 году монографию о прадедушке. Представьте, он  потомок Николая I.  И вид у него благородный.

Еще одна немаловажная деталь. В 1865 году после кончины наследника русского престола, царевича Николая Александровича, его невеста датская  принцесса Дагмар, стала невестой младшего брата скончавшегося царевича – будущего императора Александра III. Здесь же, в Ницце Александр III был провозглашен наследником престола. И что любопытно,  невеста  только что умершего  Николая, вышла замуж за его брата 9 ноября 1866 года. Если бы Цесаревич Николай не умер в Ницце, он бы стал Николаем II и может быть история государства Российского пошла бы по-другому. Я считаю, что каждый здравомыслящий человек имеет право и должен себе задать вопрос, как бы сложилась судьба России, если бы Николай Александрович остался жив и взошел на престол. Возможно, не было бы франко-русского союза, и его роковых последствий. Россия не была бы втянута в первую мировую войну, которая повлекла за собой конец царской России. Поэтому я вправе утверждать, что завязка и развязка истории Российской империи произошли в этом городе.

У Ниццы русская судьба – это тоже мой тезис. После октябрьской революции здесь оказалось много великих изгнанников, которые в общем-то никому не были нужны, но с достоинством сохранили и приумножили русское культурное наследие. Я – чистый плод этого русского присутствия. Без них я бы не стал увлекаться Россией и ее культурой.

Если говорить о художниках, в Ницце творили А.П. Боголюбов, И.К. Айвазовский, Е.А. Клементьев, Ф.А. Малявин и Г.К. Лукомский, они оба покоятся на русском кладбище. Соратник Малевича и мой друг – художник Павел Мансуров ушел из жизни в Ницце. Я с ним познакомился в Париже в конце 60-х годов. Бывал здесь и великий Константин Коровин. У меня есть его еще дореволюционные картины, в том числе вид Ниццы.

Борис Григорьев умер также на Ривьере, в  Кань-сюр-Мер. Купил там участок и построил себе мастерскую. В 1978 году я устроил его выставку, к сожалению уже посмертную, в Шато-музее Кань-Сюр-Мер.

Мой близкий друг, художник-мирискусник Дмитрий Бушен обожал эти места и часто бывал здесь.

Знаменитый художник Юрий Анненков также работал в Ницце для кинематографа на знаменитой кинематографической студии  La Victorine. В моем собрании хранятся эскизы декораций и костюмов к фильмам знаменитых кинорежиссеров.

В 1995 году я устроил выставку русских художников-эмигрантов «Изгнание русской живописи во Франции». Сначала она проходила в Третьяковской галерее в Москве, где было представлено 220 работ, затем в Париже в Сенате – там было уже 400 работ,  а потом в Ницце, где было выставлено 800 работ. Экспозиция продлилась три месяца и собрала 30 тысяч посетителей.

Сейчас я мечтаю открыть в Ницце музей культурного наследия русской эмиграции, у меня материала хватило бы на десяток музеев. Но, к сожалению, по большому счету, это пока никому не нужно.

 

Когда мы в Россию вернемся…
о, Гамлет восточный, когда? —
Пешком, по размытым дорогам,
в стоградусные холода,
Без всяких коней и триумфов,
без всяких там кликов, пешком,
Но только наверное знать бы,
что вовремя мы добредем…

— писал Георгий Адамович.

Они все мечтали вернуться в Россию. И они вернулись, кто стихами, кто прозой, кто картинами… Вот пророческие стихи эмигрантского поэта Георгия Иванова:

Хожденье по мукам, что видел во сне –
С изгнаньем, любовью к тебе и грехами.
Но я не забыл, что обещано мне –
Воскреснуть. Вернуться в Россию – стихами.

Важно знать и не забывать, что долгое время в России не полагалось писать и говорить  о том, что свои лучшие книги Иван Бунин, Дмитрий Мережковский, Борис Зайцев, Алексей Ремизов, Иван Шмелев, Константин Бальмонт, Георгий Иванов, Владислав Ходасевич написали в изгнании. Это противоречит тезису, что будто бы нельзя творить, будучи оторванным от родной почвы, и долгие годы в советской России писали черт знает что по этому поводу. Чтобы не быть голословным, не могу не процитировать то, что писал в 1978 году литературовед в штатском д.ф.н. ЛГУ Ю.А.Андреев в своей вступительной статье к «Избранному» А.М.Ремизова: «Отрыв от отечества сказался сугубо отрицательно на всех без исключения писателях-эмигрантах. Для Алексея Ремизова отрыв от России был чреват творческим бесплодием». Комментарии излишни. Теперь, наконец, в России все соглашаются, что лучшее у Бунина –  «Митина любовь», «Солнечный удар», «Чистый понедельник», «Окаянные дни», «Жизнь Арсеньева», «Освобождение Толстого», «Темные аллеи» и все это, извините, написано во Франции. Иван Бунин, как и другие писатели-эмигранты, тем самым доказал, насколько они были сильны, и не только духом. Писать по-русски, как они писали, в отрыве от родины, действительно живя в другом мире, в другой языковой стихии, писать все лучше и лучше, несмотря на возраст, на трудные материальные, психологические и моральные условия – поистине настоящий подвиг. И каждый из писателей-эмигрантов по-своему, в меру своих сил, его совершил.

Если говорить о ваших книгах, статьях, какие труды Вы бы особо отметили?

На сегодняшний день у меня  больше 300 публикаций, и это не беллетристика.

Недавно вышли в нью-йоркском «Новом журнале» мои две большие статьи. Первая «Юрий Анненков – между кистью и пером». В ней я доказываю, что он был не только великим художником, но и писателем. Вторая «Я вырос в бунинских местах…», к 145-летию со дня рождения Ивана Бунина.
А в петербургском альманахе «Русский мiръ» появилась статья «Моя Ремизовиана», с уникальным иллюстративным материалом.

Выделил бы книгу «Когда мы в Россию вернемся…» (СПб, Росток, 2010, 667 с.), также с богатейшим иллюстративным материалом.

Я также горжусь своей книгой «О русских по-русски» (СПб, «Русская культура», 2015, 510 с.).  В ней более 800 иллюстраций, значительная часть которых опубликована впервые. В октябре 2015 года в Москве состоялись презентации этой книги в ЦДЛ и в редакции «Российской газеты», а в декабре в Петербурге в музее-квартире А.С.Пушкина на Мойке, 12.

Какие у Вас воспоминания о Советском Союзе?

Я был пять раз в Советском Союзе и в общей сложности провел там год своей жизни. А с 1992 года в постсоветской России – больше пяти лет. Приглашают – я езжу. До распада Советского Союза я бывал там только в командировках в рамках культурных обменов между Францией
и Советским Союзом.

Первый раз я попал в Москву в 1966, я тогда был молодым студентом Сорбонны. В этой делегации я был единственным, кто свободно говорил по-русски. Мы приехали поездом в конце октября. После Ниццы и Парижа я испытал шок: темно, холодно, хмурые лица. Конечно, когда я вернулся  из Советского Союза, меня русские эмигранты спрашивали: «Как там?». Я как человек честный, отвечал: «Там ужасно». Я понял, что это было им неприятно, и  перестал говорить на эту тему.

Второй раз я поехал в Союз в 1968, как аспирант, жил в общежитии МГУ в отдельной комнате. Я много общался, и, конечно, за мной была слежка, боялись, что я переправлю рукописи через посольство. Я дружил с Юрием Трифоновым – великим писателем,  бывал у Корнея Чуковского в Переделкине. В его недавно изданных дневниках нет ни слова о наших встречах и долгих беседах – боялся. Мне Чуковский был интересен как критик Серебряного века, я тогда еще не знал, что в это же время у него иногда гостил А.Солженицын… В один из моих приездов, он меня предупредил: «Сейчас выйдем погулять, только если кого встретим, Вы не Ренэ Герра, а Роман Герасимов, приехали ко мне из Воронежа, пишете обо мне работу». Мы вышли на улицу и встретили поэта Роберта Рождественского. Чуковский так и представил меня. И для меня тогда этот страх советского человека, уже немолодого известного писателя был ударом и настоящим откровением.

В марте 1969 года, из-за дружбы с последним классиком русской литературы, эмигрантским писателем Б.К.Зайцевым, был выслан из СССР компетентными органами. Меня тринадцать лет не пускали в Советский Союз,  и вдруг, в 1982 году, наконец получаю визу. В 1984 году была моя последняя командировка в Советский Союз, а в 1988 мне снова отказали в визе в связи с возвращением а родину моего большого друга, поэтессы Ирины Одоевцевой. Но это уже отдельная большая тема…

Спасибо Вам за интересную беседу!

 Тина Шевалье

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *